ВЕЛИКОЕ ДЕЛАНИЕ
(MAGNUM OPUS) Solve et coagula
СОДЕРЖАНИЕ Самое обычное и само собой подразумеваемое свойство жизни то, что человек в отличие от животных может при помощи своего ума значительно улучшить и облегчить себе жизнь. Каждый в меру ему отпущенного. И насколько это вообще позволяет жизнь. В практической, материальной жизни это неукоснительно соблюдающееся правило, а вот в том, что называется жизнью духовной (под духовной жизнью вполне можно понимать то или иное функционирование конкретной психики) это может быть и не всегда так. «Горе от ума», «умная голова дураку дана» и т. п. Главное же то, что мы ничего не можем поделать с преходящестью жизни, с неизбежностью в ней старости, болезней и смерти. Животные, не имея ума в человеческом понимании (рефлективного мышления), о жизни своей не размышляют, и потому эти три человеческие проблемы им не известны. Люди с легкостью примиряющиеся с этой неприятной особенностью человеческой жизни, к сожалению весьма редки. Для большинства определенные размышления, ожидания, отчаяние, предполагаемое горе мучительны даже больше действительных невзгод, которые рано или поздно каждого все-таки настигают. И делать нечего — надо жить. Известны случаи самоубийств, причиной которых была невыносимость мысли о смерти. Неким страдальцам легче выходило умереть, чем с ужасом дожидаться естественного конца. Это, конечно, малодушие, но такое понятное. В этой ситуации, в ясном осознании ее, и коренится потребность в религии. Если ум может помочь в большинстве практических дел жизни, почему бы ему и не поработать в таком важном и существенном как самоуспокоение? Но ум-то не может иметь дело с фикциями. Главнейшая его функция — отделение правды ото лжи, истины от заблуждения. Собственно, тем сила ума и определяется, насколько он в этом отношении остер и проницателен. Поэтому ум не может сказать человеку: ты никогда не умрешь, ты никогда не будешь болеть и не состаришься. Ум базируется на опыте, а в этих вопросах опыт вполне определен и однозначен. И, однако, уловка есть. Ум силен в практической области, там же где опыт отсутствует, ум нейтрален. И потому ум ничего не может возразить (см. И. Кант, «Критика чистого разума»), когда утверждаются «истины запредельные», «метафизические»: о Боге, бессмертии души, существовании загробного мира и т. п. А при желании и возможности может, косвенно, их и подтвердить. А уж, начав, идет до конца. И вот тут оказывается, что религия не один только самообман и самоуспокоение. Обнаруживается, что в мире действительно есть некие реалии не подвластные уму, не могущие быть объясненными им, но, тем не менее, существующие. Собственно, это всегда и подразумевалось, только уму до этого не было, и нет дела. Скажем, всегда совершенно непонятно было, что такое вообще бытие. Почему вообще что-то существует, откуда оно взялось и зачем. Как так получается, что некоторые вещи и предметы этого мира как бы специально подогнаны к каким-то специфическим ситуациям и обстоятельствам, вполне случайно появляющимся в человеческой да и любой жизни. Ум считает (и вполне справедливо), что это не его компетенция и или игнорирует такие явления, или считает их как бы не обсуждаемыми условиями задачи. Сила религии в ее неопровержимости логическими доводами. Скорее, наоборот, в ее пользу говорит тот факт, что она утешает и обнадеживает там, где бессилен ум. Люди верят, потому что хотят верить. А некоторые религиозные учителя, такие как Христос (притча про Фому-неверующего), апостол Павел или Тертуллиан, так прямо призывают верить даже вопреки очевидности и здравому смыслу и утверждают, что именно за такую веру Бог вознаградит особо. Слабость же ее (религии) в том, что проверить ее обетования очевидно невозможно. И вот тут появляется мистика. «Мистика это непосредственное получение данных из той области, куда не проникают ни восприятия, ни понятия, следовательно никакое познание. Мистик говорит из своего личного позитивного опыта и потому не может никого убедить...» (Шопенгауэр). Мистик, что называется «просекает» запредельное. Он может находиться там, куда простым смертным путь закрыт. Проще всего объявить мистику шарлатанством. Однако опыт нам говорит, что огульное отрицание непонятного и неправдоподобного на удивление часто приводит к выплескиванию ребенка вместе с водой. Даже в наше, уже весьма искушенное время, и не глупые вроде бы люди отрицали возможность и ценность кибернетики, генетики, о заблуждениях прошлого вообще можно не говорить. Анекдотов и трагедий предостаточно. Мистики прошлого действовали обычно в русле, существовавших в их эпоху религиозных представлений. Не все религии были столь нетерпимы как христианство и потому бывали эпохи, когда мистика, мистическое знание процветало. Бывало, что оно усложнялось до такой степени, что начинало оказывать сильнейшее влияние на жизнь людей, а, главное, давать явные и осязаемые результаты своей деятельности. Тут уж не было места сомнениям. Мистика, мистики, таким образом укрепляли религию, и потому религия весьма и ценила их (до тех пор, понятно, пока мистика не начинала подвергать сомнению догматы). Главная же ценность мистики заключается в том, что она как бы подтверждает то, во что религия предлагает только верить. Она как бы дает уже истинную надежду на бессмертие и другую жизнь. Я пишу это все в сослагательном наклонении, потому, естественно, что глубокий мистический опыт все-таки продолжает оставаться уделом единиц, и любой, кто этого пожелает, волен его отрицать. Тем не менее, мистический опыт существует. В той или иной степени его испытал почти любой человек. Для кого-то это очень значимо, для кого-то нет, все определяется индивидуальными склонностями и индивидуальной судьбой. Метафизика — это попытка, исходя из данного всем опытного знания, вывести некое знание об опыте и эмпирическом мире вообще. Термин принадлежит Аристотелю, который после исследования физики описывал исследования того, что лежит после нее или за ней. «Метафизика» и означает «после физики». Без мистического опыта и опоры на религию метафизика мало что может сказать, а вот с ними она сильна. Метафизика — это, собственно, философское обоснование мистического опыта и религии. Очень важной частью мистического опыта является магия. В широком смысле, магия это — техника получения желаемого через волевые усилия. Всего в мире мы добиваемся через волевые усилия, и потому можно сказать, что вся жизнь это и есть магия. Некоторые люди так и смотрят на жизнь, на бытие как на магический таинственный процесс, который совершается по воле и под руководством некоей Высшей силы для какой-то таинственной Высшей цели. Практическая же магия — это специфические манипуляции, совершаемые с соблюдением определенных ритуалов с целью достичь того, что недостижимо (или трудно достижимо) естественным путем. Маги специально тренируют волю, психику, воображение. Магические приемы передаются по наследству родственникам или ученикам, и если бы магия не давала результатов, вряд ли бы она была так распространена во все эпохи и имела столько свидетельств своей действенности. Магия это форма мистического опыта, и потому дело индивидуальное и интимное. Древние религии и соответствующие им формы мистики практически повсеместно признавали учение о перевоплощении душ. Конечность и бедственность данной конкретной жизни уравновешивались надеждой на новую жизнь, которая могла быть и более счастливой и более возвышенной. Вершиной древней мистики было представление о конце перерождений и о конечном слиянии с Богом на вечные времена как награда за праведную жизнь. Первоначально в христианстве тоже существовало подобное воззрение, впоследствии из догматических соображений запрещенное. В 553 г. Пятый Вселенский Собор принял решение, которое гласит: «Кто будет защищать мистическую доктрину о предсуществовании души и следующее из нее утверждение о ее возвращении, тому анафема». В наше время в литературе есть множество описаний людей, помнящих свои предыдущие жизни и предоставивших тому достаточно убедительные доказательства. Особо отмечу, что мистика в сфере своих представлений содержит убеждение в том, что внутренняя суть человека, его дух, его бессмертная монада божественна и в вечности с божеством неразличима. В этой области существуют разные спекуляции. Некоторые мистики считают, что и соединившись с Богом душа остается индивидуальной, другие верят, что на высшей ступени совершенства индивидуальность исчезает, и остается только Бог. По правде сказать, это такая область, где слова и убеждения мало значат, и, зачастую, вообще трудно понять, о чем идет речь. Однако все мистики согласны в том, что любой человек, каков бы он ни был, имеет в себе вечную и бессмертную часть. Подразумевается, что на высшей ступени развития адепт бессмертен, неподвержен страданиям и вообще равен (или примерно равен) Богу. Христианские мистики, хотя это и было им запрещено, придерживались практически тех же воззрений (Бёме, Экхарт, Ангелус Силезий). В сфере религии, мистики, а потому и философии вечно неотвеченным остается вопрос, зачем и почему Бог сотворил мир, почему он сотворил его несовершенным, полным зла и страданий, и почему вследствие этого он его давно не уничтожил или хотя бы не уничтожил само зло. То есть версий предостаточно, но единого мнения нет. Тот или иной ответ зачастую зависит от уровня притязаний мыслителя или принадлежности его той или иной школе. В книге «Великое Делание» дан один из вариантов такого ответа. Кроме того, в ней нарисована эсхатологическая и сотериологическая картина бытия, то есть разобран вопрос о возможности спасения мира и любого индивидуума от зла и бесконечных перерождений и то, чем в конечном итоге все это бытие может закончиться. Мистическая парадигма персонажами этой книги считается доказанной и в целом сомнениям и критике не подвергается. Книга вообще написана в расчете на тех, кто признает религию, мистику и идеалистическую философию покоящимися на истинных основаниях, а всякий скептицизм в отношении них неуместным. Кончеев А. С.
В этой книге речь идет о Великом Делании, о Высших Адептах, о Боге, Фатуме, Первоначале, о личном совершенствовании и несовершенстве мира, об освобождении, спасении, просветлении, о религиях, мистике, философии, заблуждениях и поисках истины. В ней обсуждаются, что называется, вечные вопросы. Вечные вопросы волнуют, хоть и не всех людей, но, без сомнения, очень многих. И это не просто праздное любопытство, хотя и оно присутствует. Я не говорю о святых, мудрецах, великих подвижниках и мыслителях, простые люди и читают, и говорят, и размышляют об этом, а зачастую, в прямой зависимости от того или иного понимания всех этих вещей, выстраивают свою жизнь. Представляется так, что в мире действует какая-то сила, которая побуждает людей погружаться всей душой в эти, казалось бы, абстракции. Это таинственная сила, и ей, очевидно, нужны эти действия, эти размышления не меньше, чем самовоспроизводство и материальное преуспеяние рода человеческого. Я не имею в виду, хочу подчеркнуть это, такой утилитарной людской цели как самоутешение и самообман, которыми руководствуются зачастую религиозные догматики, в виду безотрадности жизни с ее малыми и большими горестями и невзгодами, да еще и со смертью в перспективе. Если они балуются этим, то и ради бога, но человек серьезный и не наивный обмануть себя не может, и никогда не станет этого делать. В книге этой дается специфическая трактовка вечных вопросов. Подразумевается, что читатель ее должен быть неплохо знаком хотя бы с началами европейского и восточного оккультизма, с основными терминами их и основными понятиями. Подразумевается, что желательно это должно быть не академическое знание, а такое, что подтверждено и личным опытом, и личными убеждениями. И последнее, хочу обратить внимание на то, что в этой книге важна именно трактовка, никакого принципиально нового знания в ней нет. А вот трактовка такова, что вряд ли оставит равнодушным того, кто знает толк в такого рода литературе и такого рода исследованиях. Книга составлена и прокомментирована одним из учеников Теэтета, так и подписывающимся: «Ученик». В распоряжении Ученика находятся обширные материалы, оставленные ему Теэтетом, которые он, после соответствующей обработки, также предполагает издать. Мне он предоставил возможность передать этот труд на суд публики, что я и делаю. Издатель
Забавно, что у нас эзотерическим считается знание, публикуемое в книгах, выходящих массовыми тиражами. Может быть, до первой публикации это знание и было эзотерическим, но раз оно опубликовано, то значит оно уже не внутреннее, не тайное, а для всех. То есть смысл слова «эзотерика» от «тайное, предназначенное только для посвященных» переместился к «понятное и интересное для немногих интересующихся». Что касается «Бесед...», то, хотя в них нет ничего тайного, конечно же, они эзотеричны в обоих смыслах. Недостаток их тот, что они никак не могут быть приспособлены к улучшению и изменению жизни людей в настоящем1. Евангелия изменили и определили жизнь миллионов, а впоследствии и миллиардов людей. «Беседы...», хотя, по сути, они тоже благая весть, и не худшая, претендуют изменить в настоящем жизнь только единиц, т. е. всех тех, кто поймет их и расценит как руководство к действию. Однако я думаю, что среди тех, кто ещё не стал Высшим Адептом и даже не приблизился к этому состоянию, найдется немало таких, которые смогут получить от «Бесед...» просто бескорыстное удовольствие. В конце концов, после прочтения «Бхагавадгиты» отнюдь не все становятся йогами или философами. Кстати и большинство произведений искусства совершенно бесполезны, а, зачастую, и доступны только немногим. Однако их ценность в том, что они переворачивают душу, хотя бы у избранных, и заставляют, приобщившихся к ним, смотреть на всё, на мир, на своих ближних, на природу совсем другими глазами. Может быть, такой же результат могут дать и «Беседы...», т. е., конечно, в первую очередь парадигма, содержащаяся в них. Парадигму эту я бы определил как наиболее радикальное преодоление пессимизма из всех бывших до сих пор. Хоть и есть на свете счастливцы, но в целом мир мрачен. Вот, что говорит по его поводу самый знаменитый пессимист: «Сравнительно счастливые люди — в большинстве случаев счастливы только, по-видимому, — или же, как и долговечные люди, являются только очень редкими исключениями; природа оставила возможность для этого, и счастье кладет, как приманку, — подобно птицелову. Жизнь, — и в великом, и в малом, — представляется нам как постоянный обман. Если она дает обещания, она их не держит. Если она их исполняет, то только для того, чтобы показать, как недостойно было желаний то, что мы желали. Так постоянно обманывает нас то надежда, то ее осуществление. Если она что-нибудь дает, то только для того, чтобы взять назад: очарование издали рисует перед нами рай, который исчезает, как оптический обман, как только мы соблазнимся им. Поэтому счастье всегда лежит в будущем или прошлом; настоящее можно сравнить с маленькой темной тучкой, которую ветер гонит над озаренной солнцем равниной. Перед ней и за ней всё светло, только она сама всегда отбрасывает тёмную тень». А. Шопенгауэр. «О суетности и страданиях жизни» [1, c.693—694]. К сожалению, Шопенгауэр не смог выйти за пределы доктрины индивидуального спасения, хотя она в чем-то даже противоречит его философии2 (Теэтет подробно говорит об этом в Приложении III). Миру в целом от «индивидуального спасения» пользы нет, а значит её нет и для «индивидуально спасшегося». В «Беседах...» разобрана доктрина, обосновывающая и показывающая возможность и метод тотального спасения и освобождения мира. Зло исчезнет навсегда как это, казалось бы, ни абсурдно и ни наивно звучит. И случится это должно неизбежно и относительно скоро. Собственно, теперь уже этому ничто не может помешать. Это отрадно. Пессимизм преодолён. Теэтет несколько лет собирал материал для создания книги, со всех сторон рассматривающей и обосновывающей его открытие. Очень много он уже написал. Причина, по которой он не довел свою работу до конца, очень проста. Он решил попытаться сам совершить то Великое Делание, смысл и сущность которого он разъясняет Федону в приведенных ниже беседах.. Это не значит, что именно он его совершит, но он решил, что работа по подготовке к Великому Деланию привлекает его больше, чем обоснование и разъяснение кому бы то ни было сути его открытия. Последнее он предоставил мне на мое усмотрение. Изучив бумаги Теэтета, я увидел, что материал их ещё очень сырой и без значительной обработки практически ничего нельзя публиковать. Публикация же отдельных фрагментов не имеет смысла без разъяснения основ. Это разъяснение и призваны сделать «Беседы Федона с Теэтетом о Великом Делании». Просто чудо и везенье, что они состоялись и были записаны добросовестным Федоном. В дополнение к «Беседам...» я ввел в Приложения и Комментарии специально подобранные и подготовленные мною именно для этой публикации фрагменты из материалов Теэтета, находящихся у меня. Изменения, которые я в них произвел, были необходимы и сведены до минимума. В заключение хочу кое-что пояснить. Федон и Теэтет действительно Федон и Теэтет. То есть это те люди, о которых говорится в соответствующем примечании (12) ко второй беседе. И, тем не менее, это современные люди, и сейчас живущие в нашем мире. Полагаю, что для тех читателей, на которых рассчитана настоящая публикация, в этом нет ничего странного или удивительного. Тексту «Бесед...» я предпослал эпиграф из «Ригведы». Этот священный ведический гимн основан на мистическом прозрении на удивление близко подходящем к открытию Теэтета. Он лишен какого-либо догматизма, мудр и неоднозначен, (кстати, он значительно древнее Библии). В особенности пронзительная нота неожиданного скепсиса, звучащая в его последней фразе, и побудила меня взять его в качестве эпиграфа к «Беседам...». Ученик
Эти беседы с Теэтетом я записал по памяти, но думаю, очень близко к тому, что говорилось в действительности. Первые беседы носят несколько хаотический характер. Мы перескакиваем с темы на тему. Теэтет говорит, рассчитывая на меня, в тот момент мало знающего о сути его открытия, но всегда готового возразить; говорит, поневоле упрощая разъяснения и опуская доказательства. Вообще в беседах достаточно повторов и, казалось бы, не относящихся к делу рассуждений. В последствии я понял, что Теэтет имел вполне продуманную стратегию, которую и применял, говоря не только со мной, но и со своими учениками, стратегию постепенного и все усложняющегося развертывания темы: от простого, прямо-таки примитивного, разъяснения, до самых подробных и исчерпывающих обсуждений всех ее сторон. Эта стратегия отчетливо видна и на примере этих немногих и не очень продолжительных бесед. Надо объяснить, что мы встретились с Теэтетом после довольно продолжительной разлуки. Я опустил приветствия и весь предшествующий разговор, а начал сразу с обсуждения его открытия. Поэтому первые реплики, открывающие беседы, совершенно условны. Федон
1. Тогда не было ни сущего, ни не сущего;
Не было ни воздушного пространства, ни неба над ним.
Что в движении было? Где? Под чьим покровом?
Чем были воды непроницаемые, глубокие?
2. Тогда не было ни смерти, ни бессмертия, не было
Различия между ночью и днем.
Без дуновения, само собой дышало Единое,
И ничего, кроме него, не было.
3. Вначале тьма была сокрыта тьмою,
Все это было неразличимо, текуче.
От великого тапаса зародилось Единое,
Покрытое пустотою.
4. И началось тогда с желания — оно
Было первым семенем мысли.
Связку сущего и не-сущего
Отыскали, восприемля в сердце,
прозорливые мудрецы.
5. Вервь их простерта поперек. Было ли
Внизу что, было ли вверху?
Носители семени были, силы были. Вожделение —
Внизу, усилия — вверху.
6. Кто поистине знает, кто теперь бы поведал,
Откуда возникло это мирозданье?
Боги появились после сотворения его.
Но кто же знает, из чего оно возникло?
7. Из чего возникло это мирозданье, создал ли
Кто его или нет?
Кто видел это на высшем небе,
Тот поистине знает. А если не знает?
Ригведа (X. 129. 1-7) [10, c. 34]
Федон. Приветствую тебя, Теэтет, рад тебя видеть и слышать. Теэтет. Я тоже рад, Федон, встретиться с тобой после долгой разлуки. Я завершил очень важный этап в своей жизни, я совершил удивительное и великое открытие и с удовольствием поделюсь им с тобой. У меня есть небольшой набросок, где я в тезисах представляю основные постулаты открытой и обоснованной мной доктрины. Для начала я дам тебе почитать его, а потом мы встретимся и обсудим эти тезисы. Федон. Ты можешь быть уверен, Теэтет, что любые твои мысли, которые я узнаю, будут приняты мной со всей возможной доброжелательностью. Теэтет. Более чем с кем бы то ни было, мне хочется поделиться именно с тобой тем своим открытием, которое пока еще никому не известно, но которому, я уверен, суждено перевернуть мир. И не только мир... Федон. Боже! Ты хочешь переустроить мир, Теэтет? От кого, от кого, но от тебя я этого не ожидал. Ты извини меня, конечно, но ты совсем не похож на юного восторженного романтика или недоумка-нигилиста. Да ты, пожалуй, шутишь. Я же вижу, ты улыбаешься. Брось! Во-первых, согласись, что никакие теории, т. е. словеса, ничего в мире изменить не могут, а, во- вторых, то, что последствия любых авантюр всегда бывают непредсказуемыми и уж никогда — никогда — такими как предполагалось. Да, что мне тебе это объяснять? «Благими намерениями выстелена дорога в ад». «Если хотят сделать людей добрыми, честными и счастливыми, то приходят к тому, что хотят перебить их всех до одного»3.. И так далее. Я согласен с тем, что мир можно улучшать и даже улучшить, но я уверен, что царство Божие на земле построить нельзя, а уж в особенности по заранее придуманной теории. Такова уж видимо его суть. Ты, кстати, сказал, «и не только мир»... А... Я понимаю, перевернувшись, мир не может тем самым не перевернуть и все, что в нем находится — и потому все мы тоже вместе с ним перевернемся. Но все- таки это очень дерзкое с твоей стороны заявление, что так вот одно, пусть и твое, открытие способно все перевернуть. Вот так странное заявление! Да где ж это видано, чтобы открытие «перевернуло мир»? Послушай, ни изобретение колеса, ни двигателя внутреннего сгорания, ни атомной бомбы ничего в сути вещей не переменило. Мир, как стоял, так и стоит. Христианство, Буддизм перевернули, может быть, души миллионов людей, и в этом смысле — и мир (ясно, что это метафора), но суть вещей из века остается неизменной. Знаешь это: «Они рождались, страдали и умирали»4? Ну, что можно такого изобрести? Или ты всё- таки имеешь в виду души, умы, мистику, религию, идеологию, которые ты собираешься потрясти своим открытием? Боюсь, что в нашем мире, изверившемся почти во всём, потрясти можно совсем не многих, обо всем же мире в целом — нечего и говорить. Теэтет. Открытие мое произведет свое действие, даже если о нём абсолютно никто не узнает. Я открою его тебе, своим ученикам, еще кое-кому, а там все и закончится. В том же, что суть вещей от века неизменна, ты, разумеется, прав, и мне вполне понятен твой пафос, однако открытие мое как раз и заключается в том, что я обнаружил в этом правиле, в этой казалось бы бесконечной стабильности мироустройства, одно единственное, но зато совершенно принципиальное исключение. Федон. То есть ты хочешь сказать, что из уважения к тебе мир все-таки перевернется. Интересно, продолжай... Случай типичный... Мессианский комплекс... Теэтет. Если я и не смогу тебя убедить, то у нас остается практика — неизменный критерий истины, против неё ты уже ничего не возразишь. Федон. Гениально! Ты мне объясняешь, каким образом мир все-таки может радикальным образом перевернуться, я слушаю, а там, в конце объяснения, он, глядишь, и перевернется. Теэтет. Боюсь, что я закончу свои объяснения все-таки раньше, а, впрочем, все может быть. Мое открытие, моя теория — это не словеса, а, скорее, руководство к действию. Пожалуй, для некоторых избранных. Само же мое открытие должно произвести свое действие и без того, чтобы о нем громогласно заявлялось, просто потому, что оно уже есть во мне. Реализовать его сам я пока не готов и буду готов, видимо, ещё не скоро5. Итак, я открыл, что мир может быть спасен, и открыл, как. Понимаю, что это звучит безумно, но потерпи. Видишь ли, я прекрасно знаю: все разумные люди считают, что мир спасти нельзя, а публика считает, что он и вовсе ни в каком спасении не нуждается. Однако, самые разумные люди, мудрецы, святые, просветленные, Махатмы и т. д. считают, что спасение, освобождение не только необходимо, но и уготовано нам (Богом или Первосущностью), но достичь его может только каждый самостоятельно. Я полагаю, с этим ты согласен? Федон. Разумеется, это вполне соответствует моим убеждениям. Я ведь отрицаю только кардинальное переустройство мира, но не переустройство самого себя. Себя переустраивать и можно, и нужно. В этом- то, мне кажется, и заключается смысл нашего существования на земле. Теэтет. Я, знаешь ли, довольно долго придерживался подобных воззрений, пока окончательно от них не отказался6, хотя сами по себе они не плохи. Перемена в моих взглядах похожа на то, как система Коперника сменила систему Птолемея. Мое открытие, наподобие открытия Коперника, все ставит, казалось бы, с ног на голову, но при строгом исследовании оказывается верным и открывает совершенно неведомые до того горизонты. (То есть, на самом деле, всё ставит на ноги с головы.) Федон. Что-то ты долго ходишь вокруг да около. При всем моем к тебе уважении, я все-таки считаю, что никаких таких открытий или теорий не существует, и существовать не может. То есть я понимаю, что ты, видимо, создал какую-то действительно глобальную философему, наподобие «Розы мира» Д. Андреева7, но то, что ты только что сказал, даже Андреев, после создания «Розы мира», не осмелился бы заявить. Ведь философема — это только философема. Теэтет. Я понимаю твое недоумение, и всё тебе разъясню. Я сейчас расскажу тебе две притчи, потом дам тебе мои заметки. Ты прочтешь их, и тогда поговорим. Итак, притчи. У В. Набокова есть рассказ «Ultima Thule». В нём описывается человек, у которого произошло просветление или инсайт. Он ничего для этого не делал и, вообще, был вполне заурядным обывателем. Просто в результате случайного блуждания мысли, он обнаружил какую-то поразительную истину, которая чуть не убила его и настолько потрясла, что сделала совершенно другим человеком. Он не погиб только потому, что был исключительно крепок физически, но, после происшедшего с ним, стал просто инвалидом. Он странным образом изменился физически и особенно — психически. Так вот, истина, которая открылась ему по воле Набокова, была наделена явной материальной силой. Фальтер (так звали этого человека) выжил, но случилось так, что другой человек (его врач), которому он случайно сообщил свое открытие, тут же скончался, не перенеся, как выяснилось, тяжести знания. Героем этого рассказа является не Фальтер, а некто, пытающийся вырвать у Фальтера его тайну (он оплакивает свою рано умершую жену и хочет узнать, существует ли Бог и посмертное существование). Он платит за то, чтобы поговорить с Фальтером, расспрашивает его, уговаривает, но Фальтер, наученный горьким опытом, отказывает ему. В скорости Фальтер умирает, унеся тайну в могилу, но в прощальном письме8, адресованном герою рассказа, признается, что во время беседы с ним, он всё-таки проговорился и выдал истину, однако, собеседник этого не заметил. Сама беседа с Фальтером весьма интересна, очень глубокомысленна, но, разумеется, никакой такой смертельной истины в ней, при самом внимательном изучении, найти не удаётся. Смысл притчи, видимо, в том, что в мире может быть, и есть такая тайна, постижение которой может перевернуть, если не весь мир, то уж любую душу — неизбежно. Теперь, притча вторая. Алистер Кроули9 говорил, что знает тайное имя Бога, при произнесении которого Вселенная рассыплется в прах. Правда, ему никто не верил, и резонно. Зная Кроули, можно смело утверждать, что, знай, он это имя, он не преминул бы произнести его. Хотя, с другой стороны, как ипсиссимус10 он мог и не пойти на это, но это другой вопрос. Итак, есть имя, слово, которое уничтожает Вселенную, хоть это и кажется нелепым, однако почему- то рассудок не отрицает этой идеи прямо с порога, а отвергает ее только после некоторого скептического размышления. Это походит на то, что абсолютно каждый может утверждать про себя, что он бессмертен и никогда не умрет. Тот факт, что все в мире смертны, не доказывает с необходимостью того, что и я тоже умру. Такая отличная идея как возможность личного бессмертия нашему нутру роднее и ближе, чем полученный путем рефлексии печально- очевидный вывод о неизбежной конечности любой земной жизни. Заметь, что Кроули не говорит, что он сам может уничтожить Вселенную, как великий маг, коим он себя считал, а уничтожит ее, собственно, Бог через произнесение магом Его имени. В этих двух притчах я тебе намекнул на суть моего открытия. Вот, тебе мои заметки, и до встречи.
Федон. Приветствую тебя, Теэтет, и приветствую тебя с тем большей радостью, что теперь я перестал подозревать в тебе манию величия. Во время нашей прошлой встречи я расценил некоторые твои слова именно в таком ключе. Надеюсь, ты не в обиде, ведь заболеть может каждый, даже ты. Теперь я ознакомился с твоими заметками и вижу, что мои догадки были, в общем, верны, в тебе это не мания величия, а скорее что-то вроде одержимости некоей идеей, что может быть и вполне нормально для мыслящего человека. Теэтет. Судя по такому твоему вступлению, мой разум теперь в твоих глазах оправдан, чего нельзя сказать об идеях. Что ж, я и не жду, что тебе сразу будет всё сочувственно или, даже, понятно. Заметки мои — только краткие наброски, никак не претендующие на полноту и неизбежно должны вызывать вопросы и возражения. Итак, что же ты понял? Федон. Не так уж и много. Боюсь, что ты был в своих набросках слишком лаконичен. С самого начала я не смог вполне согласиться с твоим первым и, видимо, основным постулатом. Давай, с него и начнем. Ты говоришь, что Творец нашего мира, наш Бог — это бессознательная, слепая, неразумная сила. Я понимаю, что ты не отрицаешь существования Бога, как атеисты, но делаешь прямо-таки кощунственное заявление о том, что Бог как бы безумен. Разнообразным человеческим измышлениям несть числа. И одни люди не верят в Бога вовсе, другие верят в двух Богов, доброго и злого, а ты утверждаешь постулат о бессознательном Боге. Хоть ты и говоришь, что это распространенное понимание Бога, признаваемое и каббалистами, и ведантистами, и иными мыслителями, но именно это воззрение подводит тебя вплотную к ереси, скажем, гностиков, считавших, что мир наш — порождение злого бога, а Иегова и есть Сатана. Понимаешь, слишком уж резко это твое воззрение расходится с моим пониманием, моим представлением о промысле и благодати Божией11. Как же слепая и бессознательная сила может столь гармонично и разумно устраивать все в мире? Как же тогда Бог живой является молящимся Ему и взыскующих Его? А как же благодать, которая, очевидно, изливается на всякую живую тварь с небес? Нет, Теэтет, тут у тебя самое слабое место. Мир разумен. Малейшая его частичка, не только живая тварь, но и мертвая природа (да и есть ли такая?) свидетельствуют о промысле Творца. Меня всегда поражали атеисты, Бога не признающие, но не умеющие дать хоть какое-то объяснение духовным, да и любым, феноменам. И, вдруг, ты, человек, безусловно, мудрый12, утверждаешь такую ересь, что Бог де есть, да только он слеп и бессознателен. Ты приводишь слова Эриугены13: «Бог не знает о себе, что он есть, потому что он не есть никакое «что»». Но это же, прости, софистика. Сказать можно что угодно, истинной веры этим не поколеблешь. Теэтет. Да, я и не хочу поколебать ничьей веры... Федон. Теперь ты понимаешь, что, не будучи убежден содержанием первого пункта, остальное я рассматривал со все возрастающим скепсисом, хотя кое-что в твоих заметках было мне и интересно. Теэтет. Это интересное мы еще обсудим. Очень хорошо, Федон, что ты начал с самого начала. Этот постулат о Боге действительно очень важен. Только правильнее говорить не о Боге, а о Первоначале14, потому что понятие «Бог» включает уже в себя и всеведение, и разумность, и благость, наличие чего в Первоначале, как ты правильно увидел, я отрицаю. Я не отрицаю того, что в мире существуют и разум, и благо — они в нем есть, но в мире есть и горе, и глупость, уродство и подлость, и много всего мерзкого, и что же? По прямой логике я должен возвести все это тоже непосредственно к Богу, а это прямо противоречит его определению. Мы не раз с тобой обсуждали в прежние времена этот вопрос. Ты утверждал, что Бог находится над миром, или даже за миром, и потому оппозиции, существующие в мире (такие как «добро — зло», «свет — тьма»), хоть мир и есть Его порождение, Его не затрагивают. Потому, говорил ты, хоть в мире и есть добро и зло, но Бог свободен от зла. Уже тогда у меня были в этом сомнения, и я часто вспоминал удивительные слова Аристотеля из его «Метафизики» (XII.7), что «Первосущность не видит ничего, кроме себя самой, потому что ей было бы очень тягостно увидеть столько бед и столько несправедливостей» [3. c.543], но все-таки тогда я разделял твои взгляды. Однако дальнейшие мои размышления показали неудовлетворительность такой позиции. Я не согласен, например, с мнением Эпикура о том, что боги далеки от нас, и им нет дела до нас15. Ясно, что Эпикур говорит здесь, как язычник... Федон. Но сейчас ты высказываешь нечто очень похожее... Теэтет. Это только внешнее сходство. Вопрос действительно очень важный. Позволь же мне его разобрать более подробно. Я, знаешь ли, монист16. И потому языческих богов я признаю только как таковых, т. е. как ограниченные сущности, подпитывающиеся эгрегориальными энергиями17. И сейчас речь не о них. Я считаю, что единое первоначало не может находиться далеко ни от чего. Помнишь, что ответил Лао-цзы18 на вопрос: «Во всем ли есть Дао?» — «Даже в кале и моче». Так вот, твое, да и мое прежнее, воззрение пытается дистанцировать Бога от созданного им мира (в духе Эпикура), и именно для того, чтобы освободить Его от ответственности за зло и несовершенство мира. Мне тогда даже казалась нелепой мысль, что то, что для меня зло, то и для Бога тоже может быть зло. Я много лет внушал себе мысль, что Бог, конечно же, лучше меня знает, что делает. Но, в конце концов, я понял, что объяснения нет. Добро и зло — это не какие-то наши субъективные фикции, а именно то, на чем базируется вся онтология бытия. Все существующие объяснения — всего лишь увертки. Тут и свободная воля, которой Бог, якобы, наделил людей, и, благодаря которой, они вольны творить зло вопреки Его заветам, а значит, виноваты они сами, а не Он. Это и идея о том, что зло и страдания посылаются людям, чтобы испытать людей, и тем самым усовершенствовать их, хотя очевидно, что всемогущий Господь сразу мог бы их создать совершенными или же мог бы не создавать их вовсе. И, главное, почему я понял, что никаких, невзирая ни на какие теодицеи19, объяснений злу и несовершенству мира нет — это то, что я непосредственно испытал, что называется, «просветление» и увидел, что Бог, Первоначало, конечно же, есть. Более того, оно, это Первоначало голографично20, то есть присутствует в любой, сколь угодно малой или ничтожной частице бытия полностью. Но в то же время я ясно увидел, что за ним, в нем, под ним кроется некая темная, безграничная «неисследимая бездна21», как говаривал наш милый Бёме22. Что же касается чудес, являемых нам божеством — благодати, гармонии и законосообразности, присутствующих в мире, — то у меня для них есть объяснение, и мы будем об этом говорить23. Для пользы дальнейшего нашего рассуждения, Федон, я хочу подчеркнуть, что только внутренняя сущность мира представляется нам вечной и неизменной. Окружающий же нас мир преходящ. Мы наблюдаем это ежемгновенно. Вполне в русле общепризнанной философской и мистической традиции я называю эти две стороны бытия — Непроявленным бытием и Проявленным бытием. Почему-то некоторые мыслители считают Богом только Непроявленное бытие. И на этот счет достаточно измышлений. Например, одно из них гласит, что мир Проявленного бытия находится под властью Князя Тьмы, которую ему временно уступил Бог, что само по себе очень странно (то есть странной представляется такая божественная уступчивость). В эзотерике24 здесь имеется изрядная путаница. Истина же такова, что все, как темное, так и светлое находится актуально только в Проявленном бытии. Только здесь и происходит вся борьба. А порождается и то, и другое из Непроявленного бытия, в том числе, и самое сознание. Я по своему открытию считаю, что бессознательное Первоначало весьма заинтересовано в появлении в Проявленном бытии все более высоких ступеней сознания. Федон. Теэтет, подумай, что ты говоришь! «Бессознательное заинтересовано в появлении сознания, и потому, видимо, его и порождает». Какое же оно после этого бессознательное? Да ведь любое конкретное сознание — это только малая частица, ничтожная копия безграничного сознания или еще лучше — сверхсознания Божия. Теэтет. То, о чем ты говоришь, это — перенос своих свойств, а, шире, свойств Проявленного бытия на свойства Первоначала вообще. Сознание имманентно25 Проявленному бытию, но не Первоначалу. И я говорю это не только потому, что это мой основной постулат, а ещё и потому, что сверхразумное Первоначало, если бы и захотело создать Проявленное бытие (в чем я очень сомневаюсь), то, очевидно, создало бы его с совершенно иными свойствами. В Первоначале, еще в непроявленном состоянии все наличествует, будучи еще неразделённым, и разделяется, только становясь проявленным. До разделения страдание — не страдание, так как оно соединено в одно целое с наслаждением, а зло — не зло, т. к. оно едино там с добром. В Первоначале нет еще ничего, никаких понятий, никакого движения, и потому в нем и сознание — не сознание, и бытие — не бытие, пока все это не проявилось и не вошло в формы восприятия, то есть время и пространство 26. Ты, надеюсь, помнишь Канта? Федон. Я помню Канта, продолжай. Теэтет. Продолжим. Я полагаю, что могу согласиться вместе со многими, что Первоначало создает Проявленное бытие от некоего преизбытка, в свободном стремлении... Но я категорически утверждаю, что то, что в нем происходит, самой Первосущностью не осознается, и не осознается оно потому, что ей нечем сознавать. Оно бессознательно. Такова уж его, Первоначала, суть. По крайней мере, пока. Федон. Значит, «пока»? Неужели ты полагаешь, что Бог, ну пусть бессознательный Бог, может как-то измениться или что-то добавить к своей полноте?! Ведь в нем уже есть всё! Теэтет. Да, Федон. В этом и заключается мое великое открытие. Только на первый взгляд оно выглядит абсурдно, но повторю еще раз: то Первоначало, о котором я говорю, не Бог. Его полнота не есть самоцель, просто оно таково, каково есть. Само в себе оно всегда было и есть как бы все и ничто; но вот появилось то, что мы называем внешним миром, универсумом, Вселенной. В отличие от субстанционального, Непроявленного в-себе-бытия, оно движется, живет, развивается, усложняется, но, конечно, и деградирует, и разрушается, а, главное, порождает чувствующих, а потом уже и разумных, и сознательных существ. Получается, что тот Бог, в которого веришь ты, создал мир непонятно зачем, а, главное, непонятно, почему этот мир является таким странным, в некотором смысле — не божественным. 0н якобы покарал прародителей за первородный грех, наслал потоп, болезни, смерть... Федон. Слушай, Теэтет, ты мне все-таки не приписывай веры во всю эту древнееврейскую мифологию. Я не хуже тебя знаю цену этим экзотерическим мифам. Теэтет. Извини, Федон, извини. Я увлёкся. Разумеется, я не думаю, что ты веришь в эти сказки, созданные для просвещения широких древнееврейских масс. Я просто хотел подвести к тому, что мое понятие о Первоначале, во-первых, соответствует эмпирической истине, во-вторых, ведет нас прямой дорогой к настоящему, истинному освобождению и спасению, а не к спасению сказочному и не обоснованному ничем, кроме честного слова священников или, скажем, жрецов. Первоначало создало мир в бессознательном стремлении. Это стремление все мы осознаем в себе непосредственно как разнообразные желания, стремления, а главное — как желание жить. Такое понимание Первоначала полностью совпадает с понятием «воли» Шопенгауэра27, убедительнейшим образом, кстати, доказавшим ее бессознательность. Федон. А, Шопенгауэр! Он на тебя, видимо, сильно повлиял? Теэтет. Что ж, мне стыдиться нечего, Шопенгауэр — редкостный гений. Да, он сыграл немаловажную роль и очень мне помог. Правда, в конечных выводах мы с ним расходимся28. Федон. А существует ли кто-либо из мыслителей, с кем ты сходишься полностью? Теэтет. Полностью — ни с кем. И, более того, самого зерна, самого ценного, простого и ясного объяснения цели и смысла бытия, бытия в целом и в частностях, а так же — уникальной техники его окончательного освобождения и спасения, я не встречал ни у кого. Если это где-нибудь было, я бы знал. Федон. Ну, твоя эрудиция общеизвестна... Теэтет. Здесь дело не в эрудиции. Просто есть вещи, которые, будучи открыты одни раз, уже не могут забыться. Ну, мы отвлеклись. Так вот, Федон, и еще понял я, что зло и несовершенство, существующие в мире, и боль самой ничтожной твари не безразличны Началу Начал. Они мучают его. Да. Но поделать оно ничего не может, так как нет в нем того, чем бы оно было способно это осознать29. Федон. Ну, ты даешь! Так что же получается, Бог страдает?! Да еще не понимает почему!? Теэтет. Да, Федон. Может на человеческом языке это звучит странно, наверняка не точно, но суть именно такова. Кстати, Бёме в одном из своих прозрений говорит о «мучении материи». Впервые услышав эти его слова, я не понял, что он имеет в виду, но теперь догадываюсь. И вот, это страдание обратным ходом обнаруживается в Проявленном бытии образованием существ, обладающих разумом и сознанием, и выражается как стремление к истине, к совершенству, к Богу, к бессмертию, к духовности. Я проанализировал все эти прекрасные духовные устремления и заметил, что они естественно объединяются между собой идей спасения. Возвышенная и духовная часть мира стремится спастись и спасти весь мир. Но ведь, в сущности, это стремление не ее самой, а только выражается через нее30. На самом деле, это само Первоначало стремится к спасению. Само же по себе Первоначало не может спасти мир. Бог, Бог-живой, Бог-отец, существуй Он, мог бы спасти мир. Ему бы это ничего не стоило. Его желание уже есть свершение. Именно потому, что мир не спасен до сих пор, но нуждается в спасении, я заключил, что нет того (как я думаю, до поры до времени), кто может его спасти. Вот мы и пришли к тому с чего начали. Будь ты прав, существуй благой, сверхразумный Бог, разве могло бы существовать, не то что все Проявленное бытие, со всеми его мерзостями и страданиями, а хотя бы одна несовершенная в нем черта. Нельзя, абсурдно пытаться отделять творение от творца. Поэтому, каково творение, таков и Творец. Безусловно, жизнь, бытие наше — это не одни мерзости и страдания, это — и все прекрасное, возвышенное и благородное. Это — тоже Творец. И, вот, мне стало ясно, что творец не может спасти сотворенное им не из-за какой-то там своей необыкновенной запредельности и удаленности от дел мира, и не из- за безразличия к судьбе своих несчастных творений, а только из- за своей роковой бессознательности. Такова уж его суть. И не только логикой, даже совсем не логикой, а своего рода откровением, мистическим прозрением, так сказать, я открыл, что эта бессознательная суть может быть изменена. Грубо говоря, может стать сознательной — просветлеть и спастись. Не возникни Проявленное бытие, Первосущность и не ощутила бы, что в ней что- то не так. И до начала проявления в ней все было так. Сотворенное Первоначалом бытие это — ловушка, западня, в которую оно само и попадает, и, в попытке спастись из которой, оно заставляет само сотворенное порождать из себя то, что и поможет ему справиться с возникшей ситуацией. Разумеется, порождаются не только ангелы, но и монстры, уравновешивающие ангелов. Федон. Так-так-так. И это ты называешь спасением? Но ведь, по сути, ты проповедуешь и призываешь исчезновение, конец мира? Теэтет. Чем же плохо исчезновение? Исчезнет только то, что и не заслуживает иной участи. Я не Бог и не могу знать, во что превратится мир, когда спасется. Почему-то мне кажется, что это состояние его будет похоже на то самое остановившееся мгновение из «Фауста» Гете31. Сейчас же я ясно вижу, что Проявленное бытие пытается, усиленно стремится создать нечто сверхсознательное, некую разумную и могущественную силу, которая и сможет изменить суть Первоначала. Мне трудно определенно наименовать эту силу, но я знаю и вижу, что она уже есть. Уже. Собственно, она давно уже постоянно то нарождается, то умирает, и, к сожалению, пока еще свое Великое Делание не совершила32. Федон. Ну, что ж, Теэтет, ты меня заинтересовал. Признаться, я теперь понимаю, что ты имел в виду, говоря о бессознательности Бога. Если бы я учел это сразу, то, наверное, твои записи были бы мне более понятны. Мне даже захотелось их перечитать. Теэтет. Я думаю, это будет неплохо, конечно, перечитай. Там открытие мое изложено пока еще совсем неудовлетворительно, схематично, может быть когда-нибудь я изложу все более основательно. Что ж наша сегодняшняя беседа была мне полезна, да и приятна, и, говоря с тобой, я многое лучше уяснил и для себя. Федон. Но, Теэтет, как же так получается, что сила, которая должна спасти мир, уже есть, и даже постоянно то рождается, то умирает, но дело свое так и не сделала? Теэтет. Об этом, давай, поговорим в следующий раз.
Федон. Ну, Теэтет, ты основательно заморочил меня в прошлый раз. Во-первых, ты так и не дал объяснения бесчисленных свидетельств божественного присутствия33 в нашем мире. Во- вторых, ты все в своих рассуждениях свел к тому, что в нашем мире должна появиться, да и уже есть некая загадочная сила, которая должна спасти мир. Это наименее понятно. Что это за сила, как она будет спасать мир, и какое, именно, спасение ты имеешь в виду? Теэтет. Но ты, по крайней мере, признаешь, что с непричастностью Бога к непорядкам в нашем мире не все обстоит благополучно? Федон. Знаешь, Теэтет, мое старое объяснение меня вполне устраивает. Конечно, я не понимаю и не знаю, что такое Бог сам в себе, и почему Он действует так, как действует, но я знаю одно, что тот, кто действительно идет к Богу, тот к нему приходит34. Теэтет. Те-те-те. Нет, Федон, тебе не удастся снизить уровень нашей беседы до красивых, но пустых деклараций. Надеюсь, мы с тобой выясним, и что такое идти к Богу, и что такое прийти к нему. Разберемся и с божественными проявлениями, и с таинственной силой, и со спасением. Но прежде, чем мы пойдем дальше, я хочу обратить твое внимание на один довольно своеобразный аспект моего открытия — в нем нет положительной, т. е. общеобязательной этики35. Я уже говорил об этом, фактически, когда утверждал, что мое открытие нет необходимости доводить до сведения широкой публики. Федон. Поясни это подробнее. Теэтет. Этика это — нормы поведения, вытекающие из тех или иных моральных принципов. Попросту говоря, то спасение, о котором я говорю, и теорию которого я собираюсь тебе сообщить, ничего не требует ни от кого. Федон. Как же так? Хотя понятно. «Если Бога нет, то все позволено». А у тебя-то, фактически, Бога нет. Во всяком случае, если он слеп и глух, его вполне можно считать несуществующим и особо на него не оглядываться. Теэтет. Кстати, Федон, я имею в виду не мораль, а этику, т. е., собственно, поведение. Надо сказать, мораль мало зависит от веры или безверия. Тут Федор Михайлович слегка погорячился. Вполне последовательные нигилисты, сплошь и рядом, бывают вполне нравственными людьми. И наоборот. Исповедуя то, что я знаю, я не вижу, как все люди должны были бы изменить свое поведение в соответствия с этим знанием. Или по-другому. Как бы себя кто не вел, он не вступает ни в какое противоречие с декларируемыми мной принципами. Федон. То есть у тебя к людям нет претензий? Они ведут себя правильно? Теэтет. Если люди и ведут себя неправильно, то только потому, что живут в неправильном мире. Мир этот неправилен по определению. Правильно ты живи, неправильно, мир, в любом случае, выносит положительный вердикт — живи, и все. Федон. Но послушай, Теэтет, такого все-таки не может быть, чтобы спасение мира, как ты говоришь, произошло вообще без участия людей. Эта сила, о которой ты говорил... Я все-таки понял, что это такое. Это — некие духовные потенции, образовавшиеся в продвинутых, просветленных людях, которые, в перспективе, и должны, по твоему учению, каким-то образом спасти мир. Ну, а если мир будут спасать люди, то это и есть их этика, и твое заявление, что твоя доктрина не имеет этики, неверна. Имеет. Я слушал и читал внимательно, и не так уж я ничего не понял, как могло бы показаться. Теэтет. Что ж, признаю, я выразился неточно. Я имею в виду, что те тенденции, которые являло нам бытие всегда, так и будут продолжать иметь место до тех пор, пока бытие будет существовать. Я, знаешь ли, совсем не пессимист36. Я не считаю, что в мире все только плохо и будет еще хуже. Мир развивается, пусть и в результате страданий и невзгод; но в мире появляются Высшие Адепты, которые, безусловно, производят те или иные положительные духовные трансформации в окружающей их жизни. Однако сама суть бытия от их усилий не меняется. Бытие, Проявленное бытие, принципиально дуалистично. Чем больше выделяется в нем одна какая-то тенденция, тем более могущественные силы зарождаются, чтобы этим тенденциям противостоять37. Федон. Не понимаю. Если духовное совершенство мира возрастает, то почему кто-то должен с этим бороться и пытаться его уничтожить? Да, и сама светлая духовная сила не приобретает ли в результате совершенствования такое могущество, перед которым становится бессильно любое злобствование низших демонических сил? Теэтет. Все это совсем не так. Не может быть окончательной победы светлых или темных сил. В целом всегда соблюдается равновесие. И преобладание каких-то одних сил вызывает рост и дальнейшую победу иных сил, противоположных им. Федон. То есть ты хочешь сказать, что, рано или поздно, мир добра и света, сотворенный с такими усилиями светлыми силами, должен рухнуть, побежденный силами темными. Оптимист. Умеешь обнадежить. Теэтет. По правде сказать, никакого могущественного мира светлых сил никогда не было и нет, так что не огорчайся, Федон, потом опять все поменяется. Вообще же я не стремлюсь тебя огорчить или порадовать. Просто истина такова. Впрочем, ты исказил несколько мою мысль. И вполне последовательно. Ты все еще видимо исходишь в своих представлениях из присутствия в мире некоего прекрасного Абсолюта: всеблагого, всемогущего, разумного. Такого абсолюта, который всегда на стороне добра. И потому ты, естественно, полагаешь, что этот Абсолют только играет с нами, а все зло, которое есть в мире, это — так, понарошку, потом игра закончится, мы все рассмеемся, злодеи обнимутся со святыми и отправятся пребывать в пралайе38 до следующей игры. То есть ты продолжаешь верить в благого творца этого мира, в котором нам не остается ничего другого как без устали петь благодарственные гимны жизни и Творцу. Я же считаю, что бытие нам говорит, и недвусмысленно, об ином порядке вещей. И потому я не склонен обольщаться. Ты не представляешь, Федон, а вернее представляешь, сколько уже было расцветов цивилизаций, провозглашавших пиршество духа и, к сожалению, сгинувших в небытие. Я считаю, что жизнь мира это — совсем не «божественная игра» (как это понимается, например, в веданте), так как нет сознательного главного игрока. Назвать это все игрой можно только очень условно. И, во всяком случае, это — очень мрачная и жестокая игра. Продолжу. Кстати, я собирался говорить о Достоевском. У него есть известное рассуждение о слезинке ребенка, вложенное им в уста Ивана Карамазова, которое, к сожалению, было опошлено до невозможности так, что уже все и забыли, о чем идет речь. А ведь это рассуждение — безупречно. Именно в этом прозрении Достоевского обнажен самый болезненный нерв основной проблемы бытия. Федон. Подожди, Теэтет. Я понимаю твой пафос, но давай говорить конкретно. Я, как раз, прекрасно помню, о чем идет речь, и если кто эту тему опошляет, то ко мне это не относится. Теэтет. Я тебя и не имел в виду... Федон. Я вижу, что в безбожничестве вы с Достоевским близко сходитесь. И ты, и он бунтуете против идеи живого Бога, а я полагаю, что этот вопрос выходит за пределы и его, и твоей, и вообще человеческой компетенции. Теэтет. К вопросу о человеческой компетенции я еще вернусь. А сейчас, Федон, разреши мне процитировать Достоевского. Нам это пригодится для продолжения беседы. «О, по моему, по жалкому, земному, эвклидову уму моему, я знаю то, что страдание есть, что виновных нет, что все одно из другого выходит прямо и просто, но ведь жить по этой эвклидовой дичи, я не могу же согласиться! Не для того же я страдал, чтобы собой, злодействами и страданиями унавозить кому-то будущую гармонию... Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только замученного ребенка. Не стоит, потому что слёзки его остались не искупленными. И чем, чем ты искупишь их? Неужели тем, что они будут отомщены? Но зачем мне их отмщение, зачем мне ад для мучителей, когда те уже замучены? И какая же гармония, если ад?.. Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами. Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое, но страдание своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, хотя бы сам ребенок простил! А если так, — где же гармония? Не хочу гармонии. Лучше уж я останусь при неотмщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и не прав» [18. c.49]. Мы с тобой знаем, Федон, что души наши, дух наш неотделим от души мира потому, что это он и есть. Для бога нет отдельных душ, нет многих духов, а есть единое духовное начало. А потому то, что переживается в одном духе, есть принадлежность духа вообще. Суждение о зле, несовершенстве, страданиях мира, и не просто холодное суждение, а живое переживание, сострадание им, это принадлежность не одной моей души, или души Достоевского, это — скорбь и самого мирового духа. Это я говорю к вопросу о человеческой компетенции. «Хотя бы я был и не прав», — говорит Достоевский, но знает отлично, что прав и не может быть не прав. Сколько не увиливай, а истину о мировом зле не обойдешь. Не обойдёшь, потому что ее и нельзя обойти. Либо Бог зол, либо он не таков, каким его пытаются представить себе прекраснодушные догматики всех мастей. Я не считаю, что Бог зол, потому что зло это — только одна из двух противостоящих компонент (противоположная — добро), а Бог (что бы под этим понятием ни понимать) по необходимости всеобъемлющ. Но он вовсе не является однобоким принципом абсолютного добра, каким его пытаются представлять. Это — первый шаг. Следующий же шаг таков: мир не есть некая безысходность, что явно просвечивает в речах Достоевского, а может быть спасен и будет спасен. Я вывел еще, что спасение его придет оттуда, откуда идет, так сказать, и погибель, то есть от Проявленного бытия. Более того, я утверждаю, что и само Проявленное бытие изначально с самого своего появления стремится породить и вырастить силу, которая через свое воздействие на Начало Начал (на слепую волю) просветлит его и завершит тем Мировой Процесс. Федон. Что ж, Теэтет, не могу сказать, что твои речи оставляют меня равнодушным. Ты всегда был склонен к крайностям; и сейчас, кажется, нашел такую, которая наконец может быть тебе по сердцу; такую, которую еще никто никогда не разбирал, и которую, может быть, и невозможно разобрать. Теэтет. Я не стремлюсь к сложностям и крайностям самим по себе. В том же, что тема моя представляет собой крайность из крайностей, то тут ты прав. Я вижу, что я разгадал загадку мира — те, кого это непосредственно касается, признают это. Возможно, это звучит слишком высокопарно, чтобы снизить пафос, скажу, что хотя я и разрешил ее, но прок от этого будет только тогда, когда реализуется Великое Делание. Федон. От твоих речей, Теэтет, мороз по коже продирает. И не знаю, что меня больше бы потрясло: твое безумие или твоя правота. Я давно знаю тебя и знаю как человека разумного и глубокого. Ты, безусловно, не относишься к той армаде пророков и мессий, которые рвутся спасать мир из тщеславных или корыстных побуждений, а иные может и из-за психического заболевания. Я слишком давно и хорошо тебя знаю. Я вижу, что ты очень серьезен, однако, правота твоя в излагаемых тобой принципах, пока что, очень и очень для меня сомнительна. Ты, конечно, говоришь и пишешь довольно убедительно, но ты ведь не дал мне ответа даже на часть тех элементарных возражений, которые неизбежно любому придут в голову. Теэтет. Ты прав, Федон, но я ведь оговорился, что то, что ты прочитал, только предварительные и черновые заметки. И, если я буду превращать их в основательный труд, то, конечно, постараюсь разобрать все возможные возражения и отвечу на них. Сам себе я уже ответил на свои возражения. Этим я и занимался все последнее время. Давай, отвечу и тебе на твои. Федон. У меня их столько, что они прямо роятся у меня в голове. И хочется, прежде всего, узнать саму суть твоего открытия, ведь мы обсудили пока ее очень поверхностно. Итак, скажи, что же это за спасение, которое, по-твоему, неизбежно уготовано нашему миру, и почему оно до сих пор не произошло? Теэтет. Спасение, Федон, это то, о чем говорится во всех культурах и у всех пророков с незапамятных времен. Конечно, идея спасения не всегда и не у всех понималась одинаково. Есть понимание совсем примитивное. Это спасение от голода, холода, врагов, болезней и тому подобных напастей. Спасаются от них, помимо естественных способов, молениями, жертвоприношениями, и, зачастую, довольно сложными ритуалами умилостивления богов. Дальше. Догматические религии (ислам, иудаизм, христианство) обычно заманивают к себе клиентов (неофитов) раем и запугивают их адом. Рай в таких религиях и есть спасение; ад же хорош тем, что представление о нем, о его ужасах, смягчает остроту ужасов действительных. В религиях, признающих реинкарнацию (индуизм, буддизм), душа стремится спастись от повторного воплощения, которое считается очень нежелательным, и, с другой стороны, коль уж воплощения не избежать, старается, чтобы воплощение было как можно более благоприятным. Спасением в этих религиях считается прекращение перевоплощений. Возможно же это только после окончательного освобождения (мокша в индуизме) или перехода в нирвану (буддизм). Федон. Так, что же ты открыл нового, Теэтет, кроме каких-то довольно непонятных сложностей, о которых ты толкуешь? Спасение давно открыто и всем известно. Насколько я понимаю, в этих великолепных системах, каковы индуизм и буддизм, разработаны методики, упражнения, разобраны все условия совершенствования и продвижения души к своему освобождению и спасению. Что же за Америку открыл ты? Теэтет. Видишь ли, Федон, я в свое время усомнился в действенности этих методов, хотя и вполне добросовестно испробовал их на себе. То, что рассказывается об освобождении — еще не освобождение, и то, что рассказывается о спасении еще не спасение. Сколько ни было спасителей, ни один еще мир не спас. Надеюсь, с этим ты не станешь спорить? Федон. Послушай, Теэтет, мир в целом и не может спастись39. По крайней мере, так вот сразу. Теэтет. Ну, по моим расчетам это может произойти... может занять... Федон. Нет, я не это хотел сказать. Я имел в виду, что душа спасается, пройдя предназначенный ей путь, очистившись, отстрадав, прозрев, уверовав в истину, постигнув ее, только после этого она становится достойной соединиться с Богом. Ты же говоришь, что мир может спастись весь и сразу, во всяком случае, так я понял из твоих заметок и слов. Теэтет. Ты понял правильно. Более того, я считаю, что миру, чтобы спастись, никакой подготовки вовсе не надо, и души — все и всегда — уже готовы к спасению, чтобы они из себя ни представляли. Федон. Как?! И преступники, и похотливцы, и подонки всех мастей так же готовы к спасению, как и святые? Теэтет. Вероятно ты полагаешь, что перед спасением их надо как следует помучить, отомстить им за все их кунштюки, а потом уж посмотреть, спасать их или не спасать? Федон. Ты можешь иронизировать, сколько хочешь, но если серьезно, то да, я думаю именно так. Теэтет. Да, ты не одинок. Этой логикой пользовалась не одна только инквизиция, но и вполне благочестивые люди. Не обижайся, но это воззрение, без сомнения, следствие все той же твоей (и их) веры в благого Бога. Хотя и странно как-то, что благой Бог может хотеть наказывать и истязать тех, кого сам же создал, и, следовательно, не за их, а за свою вину. Он проявил нас. Он наделил нас тем, чем мы все обладаем. И если Творец натворил несовершенных, неразумных, несчастных созданий, то это кое-что говорит и о нем самом. Потому-то я и считаю, что идея разумного и благого Бога не выдерживает критики. Давай возьмем библейскую историю. Бог, разочаровавшись в людях, устроил потоп. Что, после потопа, люди исправились? Это им и в голову не пришло. Так стоило ли затевать дело? А если расширить этот вопрос, то можно спросить: стоило ли вообще создавать человека и мир? Я в какой-то книге прочитал, что горшок не может спрашивать горшечника: «Зачем ты меня создал?» Горшок может или не может. Но мы-то можем. И даже обязаны перед своим разумом и духом это делать. Все неразвитые души, вся вечно существующая армия подонков и идиотов не должна ждать пока неимоверные страдания в мириадах воплощений усовершенствуют их настолько, чтобы они могли наконец спастись. Очевидно, что это невозможно. Вечность уже прошла, а мир все такой же, как и был. Нет, спасение мира не может зависеть от частных действий и переживаний отдельных личностей, оно должно быть и будет совершенно иным. Знаменитый Ангелус Силезиус40 сказал: «Дело мудрого стать Богом, дело глупого остаться в хлеву со скотиной». Я бы сказал по-другому: «Когда мудрый станет Богом, то останется только Бог, а скотина, кстати, вместе с хлевом, исчезнет без следа как будто ее никогда и не было». Пожалуй, еще лучше сказать: «Когда Бог станет мудрым». Федон. Но, Теэтет, ты же не станешь отрицать, что уже было немало мудрецов, великих йогинов, которые завершили путь, слились с Богом или стали Богом, можно сказать и так, и эдак. Они спасли себя, а некоторые из них даже не ушли от нас к Богу или в нирвану, а остались здесь в мире, для того чтобы помочь оставшимся тоже спастись. И никто из них не говорит, что мир может спастись полностью таким, какой есть. Каждый идет к Богу сам, своим путем, и, приходя к нему, тем спасается. Ты возмущаешься злом и несовершенством мира, но нельзя ли посмотреть на это как на условия, которые неизбежны, для того чтобы могло наступить спасение. Тот же, кто не преодолел каких- то этапов совершенствования, не сделал себя божественным, спастись никак не может. Т е э т э т. Просто не знаю, с чего начать. Я, наверное, перескочу через некоторые пока второстепенные твои вопросы, и начну с главного. Прежде всего, скажу тебе, что я думаю о Великом Индивидуальном Освобождении. Для себя высоко продвинутых личностей: Махатм, Великих йогинов, дживанмукт (в индуизме — душа, достигшая освобождения при жизни), Будд и т. п. я называю Высшими Адептами. Это личности, достигшие вершины развития своего сознания и вследствие этого — просветлевшие. Высшие Адепты полагают, что они могут слиться с Богом, Абсолютом, Первоначалом, уничтожить свою низшую, «земную» природу и тем спастись. Я же утверждаю, что все Высшие Адепты, которые сделали это, т. е. пошли на деперсонализацию, уничтожение своей индивидуальности ради высшей цели слияния с Абсолютом, ни к Богу, ни в нирвану не попали и вообще не спаслись. Федон. Вот это да! Как же так? Теэтет. Они не спаслись, потому что этим способом спастись нельзя. Федон. Будда, Христос, Тиртханкары, Миларепа, Атиша, Ошо41 и еще тысячи не спаслись?! Ну, и ну! Так где же они?! Что с ними тогда?! Теэтет. Я хотел спросить об этом тебя, но если ты спрашиваешь меня, я тебе отвечу: да, это — величайшие из великих, великие герои. И многие из них слились с Абсолютом. Но, пойми, Абсолют — не Бог. В нем нет благородства, в нем нет справедливости, он не ценит преданности и достоинств, не признает никаких заслуг, он не вознаграждает за страдание и подвиг. Он нем и слеп. Я могу только сожалеть о тех Высших Адептах, которые не увидели этой опасности и деперсонализировались, не выполнив своей миссии. К сожалению, это так, Федон. Федон. И Будда не выполнил своей миссии?! Теэтет. Федон, пойми меня правильно. Я не говорю о последствиях деятельности Высших Адептов в нашем мире. Тут им честь и хвала. Я говорю об их личной судьбе и судьбе мира. Высший Адепт рождается, создает себя в муках. И смысл, и цель его существования — в совершении Великого Делания42... Федон. Но разве все эти Высшие Адепты не совершили Великого Делания, став тем, кем они стали? Они же освободились! Теэтет. Нет, Великое Делание не заключается в том, чтобы стать Высшим Адептом и освободиться самому. Великое Делание заключается в том, чтобы спасти мир. Федон. Хорошо. И где же эти адепты теперь? Теэтет. Я думаю, они остались только в своих делах и нашей памяти. У них нет никакого иного существования, кроме того, что они присутствуют в нас в той степени, в какой в нас присутствует всё, весь остальной мир. Федон. Ну и ну! Теэтет. Я не сказал тебе, Федон, пока еще о тех Высших Адептах, которые не стали уходить к Богу, а остались в мире. Чтобы ты сказал, если бы узнал, что многие из знаменитых материалистов и агностиков когда-то тоже были Высшими Адептами? Федон. Что это тоже странно. Как Высший Адепт может начать валять дурака или отказаться от обретенного им знания и своего высшего предназначения? Теэтет. И, тем не менее, это происходит. Высший Адепт это — цель и венец работы Проявленного бытия. Задача его совершить Великое Делание. Если же он не совершает его, а совершает акт индивидуального спасения, то он деперсонализируется, стирается из мира, просто исчезает. Если же он остается, то вынужден действовать в относительном мире. Мир этот, сам понимаешь, — не сахар, и посылает против такого адепта все возрастающие и весьма могущественные силы с целью погубить его. Происходит это по общему принципу дуальности этого мира и определяемой ею перманентной борьбы противоборствующих начал. В конце концов, адепт деградируетет, и, фактически, это тоже его гибель как Высшего Адепта. Федон. Ну, хорошо, а в чем же должно заключаться это Великое Делание, и почему все-таки никто его так и не совершил? Теэтет. Я еще не закончил про адептов, но я запомню этот твой очень важный вопрос. Мир полон деградировавших адептов. Жизнь души — это не только восходящий путь, но и нисходящий. Ну не странно ли, что бывали выдающиеся личности с самыми удивительными пороками и дефектами? Меня всегда поражают и невиданные гении, которые, совершая титанический труд, одаривая человечество поразительными откровениями и открытиями, несут на себе след какой-то фатальности, скорби и несчастья. Скажем, Парацельс. Он великий ученый, маг, но и пьяница, дебошир, погибший в пьяной драке, и не в юном возрасте, а в 48 лет. По другой, правда, версии он был убит врагами и завистниками — тоже странная судьба для Высшего Адепта. Парацельс открыл аспирин. Как он узнал, что под корой ивы находится вещество, излечивающее от инфекционных болезней? Федон. Ну, он мог просто знать, что ива, кора ее, используется при некоторых болезнях. Теэтет. Я думаю, он использовал свои сиддхи43. Аспирин — это мелочь. Его жизнь изобилует совершенно невероятными событиями, которые, тем не менее, вполне достоверны. Парацельс — только один из примеров. Ибн Сина с юных лет поражал всех своей ученостью. Он написал трактат по медицине, который в течение столетий был основным учебником в европейских университетах. Откуда у него эти знания? Почему нет никакой информации о его учителе? Очевидно, что его нет, иначе он был бы не менее славен, чем ученик. Леонардо да Винчи жил свою жизнь так, как будто скрывал, но так и не смог скрыть свою почти сверхчеловеческую сущность. Особо поражает, что наряду с удивительными откровениями, в его записях встречаются и весьма плоские и просто глупые мысли. Высшие Адепты, остающиеся в мире, становятся учителями человечества, учеными, философами, мыслителями, великими художниками. Зачастую, почти всегда, они не помнят прямо о своем прошлом выборе и прошлых достижениях, но сплошь и рядом бывают одержимы какими-то подспудными переживаниями и воспоминаниями. Степень деградации может быть здесь самой разной. Среди деградировавших Высших Адептов бывают и заурядные филистеры, и маги самых разных направлений и традиций, и Великие Души, вновь вступившие на восходящий путь. И, что характерно, многие из них призывают своих ближних и, видимо, и самих себя именно к освобождению, обожествлению души, к слиянию с Богом, то есть к тому, чего они сами некогда благополучно избежали. Они основывают религии, становятся великомучениками, подвижниками. Становятся, зачастую, совершенно невозможными ортодоксальными фанатиками как Лютер, Кальвин или Робеспьер, либо делаются ханжами. Ими становятся и потерпевшие крушение черные маги, в прошлых воплощениях хулиганствовавшие и кощунствовавшие вовсю. Федон. Вроде твоего любимчика Кроули? Теэтет. Он не исключение, и это всё — деградировавшее Высшие Адепты. Я никого не осуждаю, я констатирую факт. По большому счету от таких деградировавших Высших Адептов пользы для Великого Делания, да и вообще, больше, чем от тех подвижников, которые выбрали индивидуальное спасение и растворились в нирване или «слились с Богом». (Они, фактически, погибли более основательно, чем те, кто просто деградировал.) Федон. И, что же, Теэтет, среди Высших Адептов разве нет таких, которые не деградировали бы? Я вообще-то не отрицаю самой возможности деградации для отдельных личностей, но думаю, что обязательно должны быть и такие, которые не поддадутся никаким ударам и кто не станет деградировать. Теэтет. К сожалению, обычно, безупречные воины44 плохо кончают. Они погибают. Это — благородная гибель, но гибель. Развивая мою мысль можно утверждать, что путь деградации Высшего Адепта — естественный путь: тот, кто достиг конца пути, естественно поворачивает назад. Ну, нельзя же все время толочься на одном месте? Что-то же надо делать? И, рано или поздно, происходит проигрыш в «божественной игре» и, как следствие, деградация. Всё это происходит потому, что традиция Высших Адептов до сего момента не осознавала до конца того, в чем же заключается Великое Делание. Пожалуй, она даже и не так уж часто приближалась к истинному пониманию. Ты только вспомни, в чем его полагают, Это и бессмертие в теле, и вечная молодость, приобретенная при помощи философского камня, и трансмутация элементов (для чего она Высшему Адепту?), это и духовный прогресс, и духовное совершенствование как цель сама по себе. И все это — не то. Конечно, сам акт индивидуального спасения походит на Великое Делание, но, как я уже объяснял, это — ошибка, заблуждение. В этом акте «слияния с Богом» Высший Адепт, в своей экзальтации, видит себя вечным существом. Восклицает, как Халладж45: «Я есть истинный! Мое я — Бог!» Или же расплавляется на божественном огне, как Ангелус Силезиус: «Я хочу расплавиться на божественном огне, чтобы Бог мог оттиснуть на мне свою печать». Они верят, что, спасая себя, они спасают мир. И, действительно, для них мир исчезает, для них он как бы спасается. Наверное, перед тем, как окончательно угаснуть, «как пламя светильника, в котором иссякло масло46», они видят мир растворяющимся в нирване, как растворяются в ней они сами. Но мы-то знаем, что мир все там же и такой же, что и был. Я полагаю, что нельзя изменить следствие, не изменив причины, его породившей. Наш мир, Проявленное бытие, порождается Непроявленным бытием, слепым и бессознательным фатумом. Пока он таков, ничьи экстатические восторги, «слияния с Богом», «индивидуальное освобождение» ничего в положении дел поменять не могут. Далее. Слепота и бессознательность Первоначала не может быть чем-то абсолютным и окончательным, как это представлялось, скажем, Шопенгауэру47. Если бы это было так, то оно бы вечно оствалось неизменным само в себе и не породило бы ничего. Но это не так. Оно породило живое, движущееся, страдающее, но и развивающееся бытие, и тем самым оно показало, что и для него самого существует возможность внутреннего движения и трансформации. Шопенгауэр говорил, что появление индивидуума — ошибка специализации. Не знаю можно ли это назвать ошибкой (кто ошибся и как?), но я ясно вижу, как все бытие вопиет: «Хочу спастись, хочу прозреть, хочу стать Богом». Блаватская где-то написала, что каждый атом во вселенной стремится стать Богом48. Все религии, мистические движения, духовные подвиги основаны на самом деле не на вере в Бога, существуют не вследствие Его повеления и под Его мудрым руководством, как очень многие ошибочно думают, а потому, что Он НУЖЕН. Так часто и говорят некоторые деградировавшие Высшие Адепты с самой непосредственной наивностью: «Если бы Бога не было, то его следовало бы выдумать» (Вольтер), «Если Бога нет, то какой же я после этого капитан?» (Ф. М. Достоевский, «Бесы»). То, что сейчас понимается под Богом — не Бог, это — мечта о Боге, а не Бог. Высшие Адепты это прекрасно знают. Веданта, Каббала, неоплатоники, гностики в один голос и почти в одних и тех же словах говорят о невозможности определить бога, приписать ему те или иные предикаты. И потому, Федон, Иоанн Скот Эриугена49 отнюдь не софист, как ты думаешь, а великий интуит, прозревший, что «бог не знает о себе, что он есть, потому что он не есть никакое «что»». Федон. Теэтет, ну, а как же все-таки божественные проявления, гармония мира, чудеса, в конце концов? Теэтет. Это, Федон, особенности и свойства Проявленного бытия. В отличие от Начала Начал, от Айн Соф Аур50, Парабрахмана и т. п. проявленный мир не един, а дуален. Суть его двойственна, затем тройственна, а потом множественна. Множество возникает из двойки, а не из единицы. (Как двойка получается из единицы, т. е. Проявленное бытие из Непроявленного бытия понять нельзя.) Таков уж Факт. И вот эта двойственность порождает уже все. Проявленное бытие, усложняясь и развиваясь, порождает, в конце концов, разум и сознание — свою вершину и венец. Проявленное бытие появляется уже с законами, его организующими (регулятивный принцип51). Это не только законы химии, физики или механики. Это все законы вообще. В том числе законы развития, борьбы, законы гармонии, разума, сознания, совершенствования и т. п. Всех не перечислить, да и незачем. Забавно, что ученые воображают, что мир должен подстраиваться под их любимые теории и постулаты, и потому, например, напрочь отрицают возможность чудес, не замечая, что самое, что ни на есть первостатейное чудо — наш мир — у них постоянно перед глазами. Ну и что из того, что некоторые закономерности постоянно повторяются? Принцип Оккама и тому подобное — это только наши интеллектуальные уловки. На самом деле в мире из любых законов могут быть какие угодно исключения — чудеса — потому что сам мир — ни что иное как фатальный произвол. Если бытию нужны чудеса, оно их производит. Для него «всё возможно», для него, а не для Бога, как утверждают верующие. Это именно то, о чем ты спрашивал. В твоем вопросе содержится как бы довод в пользу существования в мире разумного и благого Творца. (Это именно тот довод в пользу доказательства бытия божия, который, опроверг И. Кант, в виде физико-телеологического доказательства бытия божия, существующего в догматическом богословии.) Да ведь я ничего такого и не отрицаю. Я только утверждаю, что этот Творец (Демиург) совсем не Бог и за Бога принимается ошибочно. Это некий регулятивный принцип, организующий те или иные формы и законы существования мира, но никакой власти ни над самим собой, ни над самой возможностью бытия или небытия мира не имеющий. Короче, это — не Бог. Что же дальше? «Воля в своей объективации, чем бы она ни была, доходит до самопознания, в силу чего возможно ее уничтожение — полный поворот и спасение». — говорит Шопенгауэр. И больше всего мне здесь нравится это «чем бы она ни была». В этом вопросе мы с Шопенгауэром сходимся, а вот в вопросе спасения мира он заблуждается, довольно непоследовательно отстаивая теорию индивидуального спасения. Воле недостаточно самопознания, чтобы осуществить поворот и спасение, хотя это и является непременным условием последнего. Поворот и спасение должны произойти вследствие просветления именно Первоначала в результате Великого Делания. Из того факта, что породившее проявленный мир начало не является Богом в общепринятом понимании, совсем не следует, что Проявленное бытие не обладает определенной гармонией, системой, духом, разумом и сознанием. Но эти вещи совсем не божественны. Это свойства Проявленного бытия, реализовавшиеся в нём в процессе его развития. Насколько Проявленное бытие материально, настолько же оно и духовно, насколько гармонично, настолько же и дисгармонично, насколько добро, настолько же и зло. Проявленное бытие устроено так, что в нем естественным образом реализуются его духовные потенции как, впрочем, и антидуховные. Ты, наверное, замечал как люди, вставшие на духовный путь, стремящиеся к Богу, совершенствованию, совершенно неожиданно для всех, да и для себя погружаются в дрязги, нетерпимость, начетничество, затевают какие-то астральные войны, обвиняют друг друга в демонизме, т. е. служении дьяволу и т. п. О каком дьяволе они говорят? Никакого дьявола не существует, как не существует и Бога. Есть противостоящие друг другу тенденции, собственно и образующие мир и проявляющиеся в нем и в малом, и в великом. Экстраполяция в воображении этих тенденций в бесконечность и порождает у недостаточно развитых людей ложные представления, о породившем их мудром и добром Боге, обладающем позитивными качествами в превосходной степени, и — о противостоящем ему дьяволе — принципе абсолютного зла. В некоторых мощных религиозных эгрегорах52, в результате многовековой энергетической подпитки, возникают эгрегориальные сущности квазибогов, квазиангелов, квазидемонов, которые для верующих в них вполне заменяют настоящих, которые сами по себе (по крайней мере, в примитивно-фантастическом виде, свойственном мифологиям) не существуют. (Надо ли говорить, что Высшие Адепты влияниям эгрегоров не подвержены.) Суть эгрегора в том и состоит, чтобы постоянно убеждать своих пассионариев53 в объективности и истинности составляющих эгрегор представлений. Святые творят чудеса, летают, исцеляют, говорят на никогда не изучавшихся ими языках, спокойно идут на муки и смерть. Все это им обеспечивает их эгрегор. Забавно, что эгрегор, как правило, заинтересован в своих членах только до тех пор, пока они живы и могут давать ему энергию или работать на него. После смерти человека эгрегор нередко оставляет своего бывшего члена наедине с самим собой. Для многих это и неплохо. Например, христиане с радостью обнаруживают, что их никто не собирается отправлять на Страшный Суд или в ад. Я думаю, к теме эгрегоров мы еще вернемся.
Федон. Теэтет, хотя, благодаря твоим объяснениям, я и вошел в курс дела, вопросы только множатся. Самое большое недоумение у меня вызывает само спасение мира. С одной стороны, я как-то не могу себе представить, что весь наш бесконечный и все-таки материальный мир возьмет вот так вот и в одночасье исчезнет, просто растворится, как вытекает из твоих теорий. А, что особенно причудливо, что произойдет это, фактически, в результате действий некоего человека. Каков бы ни был человек, какой бы он ни был просветленный, крутой Высший Адепт или могущественный маг, согласись, странно, что какая-то мошка может претендовать на то, чтобы изничтожить нашу вселенную. Теэтет. Помнишь притчу про Алистера Кроули, который утверждал, что он знает тайное имя Бога, произнесение которого вслух может превратить вселенную в прах. Кроули, конечно, был большой оригинал и любил поморочить всем голову, но иногда он говорил удивительные вещи, и у него бывали глубочайшие прозрения. Что же касается, Федон, твоего сомнения, то оно вполне законно, хотя ты, я думаю, специально съутрировал и несколько исказил мою мысль. Вселенную, разумеется, человек превратить в прах не может. Ведь и Кроули говорит, что это произойдет с ней только благодаря имени Бога. Вселенная порождается богом, определяется богом и продолжает существовать только по его воле. Я, правда, утверждаю (и тут я далеко не одинок), что это — бессознательный бог и воля его слепа, но то, что бог этот есть и действует, и проявляется в очень сложных и меняющихся формах, я не отрицаю. Только та же воля, что произвела и производит наш мир, так же как начала это делать, может и закончить этот процесс. Но из-за бессознательности, изначальной иррациональности Первоначала само по себе такое прекращение произойти не может. Но оно все-таки может произойти в результате обратного воздействия Проявленного бытия на Непроявленное. Я понимаю: тебя смущает как бы исчезающая малость всех нас — разумных, чувствующих, сознательных существ — на фоне грандиозных мертвых пространств видимого мира. Но это — просто, особенность перспективы. Мы ни малы, ни велики. Вселенная настолько же существует в нас, насколько мы существуем в ней54. Трансформирующее внутреннюю сущность мира воздействие просто произойдет. Оно не имеет масштаба. Это не воздействие комара на слона. Это скорее можно сравнить с воздействием сперматозоида на яйцеклетку, хотя и это сравнение только приблизительно. Федон. Теэтет, объясни мне, ради бога, как этот твой Высший Адепт, эта порожденная нашим миром сила, вопьется в это Начало Начал, как она попадет в него, да еще и изменит его в принципе? У меня это никак не укладывается в воображении, как я его не напрягаю. То, что лежит в основе нашего мира — Бог (Ты называешь его слепым и бессознательным, а я — просто непостижимым.). Как он может стать доступным какому бы то ни было воздействию, да ещё в такой степени, чтобы изменилась его сущность? Изменяющийся и подверженный внешнему воздействию Бог? Прости, но это полный абсурд, и я, даже, начинаю думать, что, может быть, ты сошел с ума и одержим навязчивой идеей. Мы с тобой друзья и, даже если ты безумен, я все равно останусь твоим другом, но имеет ли тогда смысл вести нам наши пространные беседы? Теэтет. Знаешь, Федон, хотя я и понимаю, что ты шутишь, но подобные мысли приходили мне в голову и самому. Как добросовестный мыслитель и исследователь я исследовал свой инструмент. Предлагаю это сделать и тебе. Давай теперь, чтобы проверить корректность моих утверждений, вернемся несколько назад и рассмотрим тот же предмет с иных ракурсов. Есть такое учение — конвенционализм. Оно напоминает в своих выводах дзэн-буддизм. Грубо говоря, последователи конвенционализма считают, что все, о чем говорится и, даже более того, все представления и понятия это — результат некоего договора — конвенции. Мы договорились между собой или сами с собой считать, что это есть то, а то — это, и это — так, а то — эдак. И потому познание не может открыть нам никакой истины, т. к. варится само в себе и имеет дело только со своими же собственными условными формами. В общем, в этом много верного, но, тем не менее, как не верти, мы до всяких рассуждений знаем, что есть нечто, что порождает в этом мире все сущности. Сущности эти — это все мы, да и весь мир. Мы — это все разумные, сознающие, чувствующие существа. Материальный мир — это поле деятельности всех нас. Мы — духовные сущности, неразрывно связанные, жестко обусловленные внешним миром55. Понимаешь, абсолют, Первоначало — не дух, духи — это мы. Я вижу, ты хочешь возразить, но дай мне закончить мысль, и может тогда отпадет и твой вопрос. Именно Первоначало порождает оппозицию «дух-материя» или «живое-мертвое». Да и все остальные оппозиции тоже. Но само оно находится за ними и потому ни духовно, ни материально. Дух, духовность — это человеческое, но не «слишком человеческое», а в самый раз. Духовное развивает материальное. Материальное, материя, развивает дух. И дух развивается, а, фактически, пребывает в условиях жесткого материального прессинга. Осуществись Царство Божие, наступи действительно рай, и дух неизбежно должен застыть. Потому-то я и считаю, что церковный рай — это только искусственная мысленная конструкция, гипостазирующая наивные чаяния простаков о вечном блаженстве и конце страданий56. Федон. Но ты же в своей сотериологии57 обосновываешь в сущности то же самое. Себя-то ты простаком не считаешь? Почему бы, вообще, не воспринимать выпадающие на нашу долю испытания, страдания только как таковые? Зачем тебе выдумывать окончательное спасение? Это мне напоминает деятельность Свидетелей Иеговы, да и других еретиков христианства, которые выдумывают свое наивное царство Божие, где львы питаются травой и лобызаются с младенцами. Теэтет. Тут есть принципиальная разница. Я, в отличие от догматиков, ничего не выдумываю. Мое знание это — гносис, и оно непосредственно связано с моей судьбой, с тем, кем я был, и кем являюсь теперь. Федон. Так, так. Интересно. И кем же? Теэтет. «Был уже некогда отроком я, был и девой когда- то, был и кустом, был и птицей и рыбой морской бессловесной...» Федон. Короче, Эмпедоклом58. Теэтет. Что-то в этом роде. Сказать же я хочу вот что. В каждом воплощении доходишь до определенного предела. Страдания, которые движут нас вперед, не испытания: испытывать нас некому и, потому, незачем. То давление, которое мы все испытываем — это давление нашей и всеобщей внутренней сущности, которая устремляет нас вперед и вперед. Мейстер Экхарт59 сказал: «Быстрейший конь, несущий нас к совершенству — есть страдание». Что ж, это верно. Йоги лукавят, когда говорят, что может быть незаинтересованное действие. Это у них эвфемизм такой, обозначающий сознательное отбрасывание всего лишнего и мешающего на пути йогического совершенствования. На самом же деле интерес их ясен — усовершенствоваться и спастись. Кстати, мне нравятся йоги. Они вводят страдание в рациональнее русло, строят свою жизнь так, что их самоистязания выглядят почти счастьем, а совсем не страданием. Да, йогом я тоже был. Федон. И ты сидел голый, обросший волосом, в позе лотоса, в чаще леса, свернув пальцы в кольцо и закатив глаза? Теэтет. Да, Федон. Было это давно и не в этой жизни. В йогическом трансе, в медитации могут открываться великие истины. И может быть главная та, что дух — цель мира, но не его причина. Дальше созерцание не идет, но и это понимание в момент постижения воспринимается как вершина знания. Федон. Но разве это не так? Разве не вершина? Теэтет. Не так. Почти так, но не так. Я уже говорил раньше и повторю сейчас: духовная практика, сама по себе, не ведет к спасению. Это подготовительный этап, который вполне может закончиться провалом, ошибкой, «индивидуальным освобождением». Федон. Я уже достаточно хорошо усвоил эту твою идею. Но ведь из нее вполне может вытекать и то, что никакое освобождение в твоем духе вообще невозможно? Теэтет. Что ж, я знавал Высших Адептов, которые возмущались самой постановкой вопроса о страдании. Да, низшие существа что-то такое неприятное испытывают, средние, с увеличением чувствительности, страдают, но это им необходимо для продвижения, а мы, Высшие Адепты, нашли решение, мы вышли из этого, как бы это назвать, ну, скажем, деспотизма природы над живыми существами. Мы свободны от страданий и несовершенства. Но это не так. Нет таких Высших Адептов, которые не подпали бы, в конце концов, под безжалостные жернова Проявленного бытия. Конечно, они долго могут поддерживать в себе иллюзию своего выхода из колеса сансары, но на самом деле они никуда не выходят. Нет, есть, конечно, индивидуальное освобождение, но я уже объяснял тебе, что для Высшего Адепта — это катастрофа. Есть еще истинный выход: Великое Делание. Его пока не совершил никто. Федон. Теэтет, а нельзя ли допустить, что Великое Делание все-таки могло быть совершено некими Высшими Адептами, и они при этом не деперсонализировались, как ты утверждаешь, а действительно освободились? Теэтет. Сначала я закончу свою мысль. Спасение возможно потому, что именно этого только и хочет бытие. Это его суть. Почему же спасение не произошло до сих пор? Давай, я объясню это тебе чуть позже. То псевдовеликое делание, о котором ты, наверное, спрашиваешь, действительно сплошь и рядом происходит, но не является истинным спасением; во-первых, потому что мир-то остается не спасенным, а, во-вторых, потому, что Высший Адепт при нем, хотя и сохраняет индивидуальность (и как бы застывает на некоторое (иногда очень продолжительное) время, думая, что освободился навсегда), навсегда не освобождается. Энергия его рано или поздно заканчивается, и он оказывается опять перед теми же самыми проблемами. Это редкая и возвышенная техника, но, увы, тщетная60. Федон. Теэтет, ты постоянно говоришь о Высших Адептах, об ошибках их, о Великом Делании. Мне не вполне ясно, относишь ли ты себя к Высшим Адептам, и, если относишь, то почему сам не совершаешь Великое Делание, не выполняешь своей миссии? Теэтет. Да, Федон, я являюсь Высшим Адептом. Судьба моя, кстати, типична. Высшим Адептом является тот, кто просветлил свои внутренние структуры и овладел ими в совершенстве. Что касается меня, то мне довелось в нескольких прошлых жизнях довольно основательно продвинуться по пути деградации. Дошло даже до того, что я на долгое время забыл, что я Высший Адепт. Потом откачка в обратную сторону вывела меня опять на дорогу прогресса, я стал совершенствоваться, многое вспомнил. И тут я впервые осознал, что я повторяю этот процесс, видимо, далеко не в первый раз. Я стал разбираться в основах, изучать свой и чужой опыт. Поскольку я уже значительно продвинулся вперед, то у меня появились и значительные для этого возможности. И вот тут-то я и сделал свое открытие. Однако осуществить Великое Делание сейчас я не могу, потому что деградация отняла у меня очень много энергии. Сейчас я как бы восстанавливаюсь после тяжелой болезни. Федон. Мне кажется, — ты в отличной форме. И я не помню, чтобы ты когда-нибудь болел. Да, и вообще тебе, кажется, еще не так много лет. Теэтет. Я имею в виду деградацию в прошлых жизнях. Эта жизнь, действительно, у меня очень благоприятна. В прошлой жизни у меня произошел поворот, а в этой меня ведет инерция того поворота и усилия этой жизни. Свою миссию я пока вижу в том, чтобы обосновать и изложить свое открытие, довести его до сведения Высших Адептов. Мне совершенно не важно, какой Высший Адепт совершит Великое Делание. Было уже очень много Высших Адептов, которые вполне могли его совершить. Когда-то и я был способен на него, но тогда я не знал, не понимал, что это такое. Как, кстати, этого не понимает пока весь мир61. Вот тебе и объяснение, почему спасение мира до сих пор не произошло. Федон. То есть ты хочешь сказать, что ты сообщишь Высшим Адептам свое открытие, и кто-то из них — могучий и совершенный — совершит Великое Делание и спасет мир? Теэтет. Да. Препятствия здесь могут быть только технические. Федон. Теэтет! Этого не может быть! Да, ведь прошла вечность до тебя. До тебя в мире существовало уже множество Высших Адептов. Наверняка они додумывались до того, до чего додумался ты. Но спасения мира не произошло. Не говорит ли это о том, что оно не произойдет никогда. Я не знаю что, но что-то не допускает этого и, по всей видимости, не допустит никогда. Теэтет. Этого чего-то, что не допускает якобы в принципе спасения мира — нет и никогда не было. Бытие хочет и может спастись, а, стало быть, и спасется. Всё в нем только этого и жаждет. Ты, вероятно, удивишься моему объяснению, я сам ему сначала удивился, но я так ответил себе на этот вопрос: в этом относительном мире все когда-то происходит в первый раз, а спасение может произойти только в первый и последний раз, иначе это не спасение. Время, пространство, причинность — это только формы, которые обеспечивают возможность осознания бытием самого себя, этому способствует и все его существование, мы уже как-то говорили об этом. Никакое бытие никакую вечность не существовало — это только так представляет нам наш компьютер, наш интеллект. Первоначало породило Проявленное бытие, и оно существует и будет существовать столько, сколько понадобится, чтобы породить мессию и спастись (Может вся вечность бытия — это только один миг от его появления до спасения). После спасения Проявленное бытие перестанет проявляться, а само Первоначало перейдет в некое иное качество непроявленности, иное нежели до начала проявлений, то есть — в такое состояние, которое исключит возможность нового появления Проявленного бытия. Из того, что я тебе сказал, следует странный, но непреложный вывод: открытие мое сделано впервые и будет обнародовано тоже впервые. Теоретически, конечно, можно допустить, что открытие это уже делалось, когда-то до меня, но по какой-то причине утерялось до того, как стало общеизвестно, а сделавший его Высший Адепт внезапно деградировал. Может быть, это были я или ты. Это новое знание, конечно, потребует некоторого времени, чтобы быть осознанным и преодолеть естественные для имеющейся ситуации препятствия. После же его осознания Высшими Адептами, неизбежно одним из них будет осуществлено Великое Делание, и мир, это наше великое проявление, закончится. Федон. Что это за мессия, о котором ты сказал, что он спасет мир? Один мессия, Иисус Христос, уже был, но ты же считаешь, что его миссия провалилась, и он никого не спас... Теэтет. Высшего Адепта, который совершит Великое Делание и тем спасет мир, я, может быть несколько шутливо, называю обратным мессией. Традиционный (прямой) мессия, такой как Христос, приходит от Бога; он приходит в мир, чтобы возвестить спасение, даруемое миру Богом. Обратный мессия уходит к Богу, чтобы спасти Его Самого, спасти от Его темноты и бессознательности. Происходит просветление Первоначала, и Бог нарождается. И тогда есть Бог, а мира нет. Пустомеля Ницше62 напрасно говорил, что бог умер, — он еще и не рождался, а, родившись, умереть не может. Федон. Ну, почему все-таки Бог должен уничтожить мир? Не достаточно ли просто уничтожить в нем зло и несовершенство, вместо ада сделать рай? Впрочем, я и сам могу уже ответить на этот вопрос. Миссия этого мира будет выполнена, и дальше ему существовать незачем63. Теэтет. Да, ты уже все понял, Федон! Ты совершенно прав. Мистики всех времен не уставали твердить, что в Боге есть все, что Бог — это все, что мы можем найти истину и успокоение только в Боге. Но ведь ясно, что до тех пор, пока Бога нет (истинного Бога!), это — просто восторженные мечты, это — только предвосхищение того, что и, действительно, должно бы быть и неизбежно будет. Вот, послушай чудесное стихотворение, предвосхищающее мое открытие и созданное, безусловно, просветленным человеком, то есть Высшим Адептом. К одному исполинскому оку
без лица, без чела и без век,
без телесного марева сбоку
наконец-то сведен человек. И на землю без ужаса глянув
(совершенно несхожую с той,
что, вся пегая от океанов,
улыбалась одною щекой). он не горы там видит, не волны,
не какой-нибудь яркий залив,
и не кинематограф безмолвный
облаков, виноградников, нив; и, конечно, не угол столовой
и свинцовые лица родных -
ничего он не видит такого
в тишине обращений своих.
(Ах, как хорошо это «обращений».)
Потому, что исчезла граница
между вечностью и веществом,
неземная прозрела зеница,
в вечность заперта вечным ключом. Федон. Послушай, Теэтет, а не плагиатор ли ты? И не позаимствовал ли ты свое открытие у этого поэта, имя которого ты почему-то не назвал. Может это твое творенье? Теэтет. Поэт, написавший это стихотворение, — Владимир Набоков64. Плагиата же здесь нет, потому что я переделал последнее четверостишие, чтобы оно соответствовало моему пониманию. У Набокова последние четыре строки мне не нравятся. Они выражают типичное поверхностное понимание проблемы, характерное как для эстетствующего художника, так и для деградировавшего адепта. А Набоков, безусловно, был и тем, и другим. В них он сокрушается об исчезнувшем мире уникальных индивидуальностей, и получается, что он говорит не о Великом Окончании Мирового Процесса, а просто о физическом конце индивида. Вот эти его четыре строки, можешь сравнить. Дело в том, что исчезла граница
между вечностью и веществом,
и на что неземная зеница,
если вензеля нет ни на чем? Я же понимаю суть дела так, что в таком «оке» будут слиты и будут вечно существовать все возможные «вензели», а само «око» и есть, то самое «чём», о котором печалится Набоков. Вот на то она и нужна «неземная зеница», и жалеть не о чем. Федон. А вдруг, Теэтет, с тобой что-нибудь случится до того, как ты закончишь свой трактат. Ведь тогда открытие твое утеряется. От моего пересказа, мне кажется, может быть мало толку. Теэтет. Я его уже не забуду. Если мне вдруг упадет на голову кирпич (я, конечно, постараюсь в том месте не оказаться65), я воплощусь снова и смогу закончить свое дело не хуже, чем в этой жизни. Но зачем фантазировать? Я знаю, что это открытие — миссия этой моей жизни, и я ее выполню66.
Теэтет. Здравствуй, Федон. Друг мой, судя по твоей улыбке и лукавому выражению глаз, ты что-то каверзное замыслил и спешишь эту каверзу на меня обрушить. Так приступай. Федон. Приветствую тебя, Теэтет. Никаких каверз у меня для тебя не заготовлено. Это скорее по твоей части — ошарашивать людей хитроумными словесами. Я, конечно, рад этому твоему свойству, ибо, признаться, давно мне уже не доводилось так много размышлять, и, как встарь, восходить в своих размышлениях к Началу Начал. Я не поленился и записал все наши с тобой беседы, надеюсь, ничего из них не упустив существенного, разве только некоторые риторические фигуры, да и то не все. То, что было мне не ясно в начале, вполне прояснилось. То есть я понял твою точку зрения и ее резоны, не всегда, разумеется, разделяя их. С другой стороны остались, конечно, возражения, вопросы, и попросту темные места. (Федон молчит, собираясь с мыслями. Теэтет благожелательно ждет продолжения) Федон. Я пришел к выводу, что разум у тебя в полном порядке... Теэтет. Благодарю. Федон. Собственно, за мою долгую жизнь мне доводилось нередко знакомиться со сверхзавиральными идеями и концепциями, авторы которых были совершенно нормальны. Твою же доктрину я не считаю даже особо шокирующей. Теэтет. Но что-то тебя в ней все-таки шокирует? Федон. А как ты думал? Ведь, ты, фактически, поставил под сомнение ценность деятельности практически всех духовных авторитетов. Более того, ты подверг сомнению самодостаточность духовного начала бытия вообще. Добро, мораль, духовность приобретают у тебя некий прикладной, даже сомнительный характер, практически обесцениваются. Сама же духовная деятельность разумных существ у тебя полностью нивелируется как движение к духу, абсолюту, Богу. Если ты прав, то никому ни к чему стремиться вовсе и не надо. Индивидуальная судьба никакого смысла для конечной судьбы мира не имеет. Мир возник, побыл-побыл и исчез. Это очень странно. Попросту говоря, это полностью противоречит внутреннему, интуитивному, мистическому откровению, существующему в душах даже не очень развитых людей, не говоря уже о тех, кто далеко продвинулся по духовному пути. Теэтет. Дай прервать тебя, Федон. Я понимаю, ты хочешь сделать обзор мыслей и возражений, накопившихся у тебя за то время, что мы не виделись. И я очень тебе благодарен. Но давай будем разбирать темы по порядку, не теряя времени на общий обзор, т. к. к концу его мы рискуем забыть то, с чего начали. То, что ты сейчас высказал, и верно, и не верно. Интуиция не обманывает мистиков. Во всей совокупности бытия, видимо, важен любой штрих. Как это ни печально мне говорить, но, очевидно, что зло так же необходимо в структуре мира, как и добро. Но если признать за миром самодостаточность, то, во-первых, тогда его бытию невозможно придать никакого высшего смысла. Мы неизбежно приходим к понятию «божественная игра» (лила), которая ведется божеством якобы от преизбытка и непонятно зачем. Весь смысл переносится тогда в непостижимого Брахмана, а он нам ничего объяснять не собирается, да и не должен. Во-вторых, зло мира тогда приобретает онтологический характер как абсолютная вторая составляющая мирового процесса. И тогда не так уж и не правы те, кто вообще отрицает какое-либо Первоначало, т. е. стоит на позиции последовательного дуализма. В конце концов, находятся чудаки, начинающие поклонятся злу, как будто это не, есть самоочевиднейшая нелепость. Федон. Ты по своим воззрениям, очевидно, должен быть снисходителен даже и к сатанистам? Теэтет. Они не виноваты. Это бытие таково, что поощряет их к злу. А теория «игры» еще и оправдывает. Федон. Но ведь дуалисты не так уж не правы. Я не одобряю, разумеется, жестокостей, преступлений и изуверств, но ведь развитие, движение вперед не может идти без разрушения старого и отжившего и, зачастую, действия этой «второй абсолютной составляющей мирового процесса» вполне благодетельны. Надеюсь, ты согласишься с тем, что бывает так, что унылое серое счастье по сути хуже очистительного и омолаживающего несчастья. Да, вот я тебе сейчас приведу цитату из книги, которую ты мне как- то дал, и которую я прочитал с большим удовольствием. «В сумеречной глубине души человеческой лежит дьявол. Ему нет воли. Его держит заключенным в низах души тяжелая крышка — бог. Дьявол задыхается в глубине, рвется на волю, просит жизни. И все очевиднее становится для человека, что это душа его просит воли, что рвущийся из-под крышки дьявол — это и есть он сам. Что же делать? «Смелей человек, и будь горд! Не ты виноват!» Нужно только дерзнуть, нужно только сбросить крышку — и будет свобода. Встанет придавленный дьявол, разомнется и поведет человека. Наступит цельная жизнь и яркое счастье, пускай страшная жизнь, дьявольское счастье, но жизнь и счастье. Человек из подполья пишет: «С чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно- выгодного хотения? Человеку надо одного только САМОСТОЯТЕЛЬНОГО хотения, чего бы эта самостоятельность ни стоила, к чему бы ни привела». (В. В. Вересаев. «Человек проклят» (О Достоевском) [18. С.15]. Не Достоевского ли ты имел в виду, когда говорил о чудаках, поклоняющихся злу? |